❖ЯЗЫЧЕСКИЙ СИМВОЛ ПОБЕДЫ – 2


Возникновение мифа «Сказание о Горе Бехдетском, крылатом солнце» относится к отдаленнейшим временами истории Древнего Египта, когда происходило объединение Севера и Юга страны в одно государство. Гор Бехдетский предстает в этом мифе как патрон объединенной страны, покровитель фараонов. В полной титулатуре фараонов, состоявшей из пяти обязательных имен, третьим идет имя фараона как золотого Гора. Поскольку в религиозных представлениях египтян фараоны считались сыновьями верховного бога Египта — солнечного Ра, Гор объявляется старшим сыном Ра и становится верным и грозным защитником солнечного бога от всяческих врагов.



Этот религиозный миф очень быстро приобретает политический характер и играет исключительную роль в поддержании и возвышении авторитета фараона, особенно при возникновении неблагоприятных для страны внешних политических обстоятельств или внутренних смут. Полный текст мифа о Горе Бехдетском высечен на внутренней стороне западной стены главного храма Гора, который находится в Эдфу.

В этом храме, сооруженном при Птолемеях, совершались в честь Гора мистерии — своего рода драматические представления, в которых принимал участие сам фараон. «Да сотворит это царь, — говорится в тексте, — когда случится тревога и мятеж!.. Тогда да скажет сам царь: «Я мститель бога, вышедший из Бехдета, и имя мое — Гор Бехдетский!»

Там же можно видеть изображение Гора, побеждающего врагов. Коня на этом рельефе, естественно, еще нет, ибо лошадь была неизвестна египтянам вплоть до нашествия Александра Македонского. Гор стоит в ладье и поражает копьем чудовище в воде — крокодила. А вот текст гласит следующее: «Придите и взгляните на Гора на носу его ладьи, подобно Ра, когда он сияет на горизонте, одетый в зеленое одеяние, одетый в красное одеяние, покрытый его украшениями, Белая и Красная короны прочно посажены на его голове…»



Вероятнее всего, именно таким увидели своего будущего Победоносца копты. И, водрузив его фигуру на коня, как это принято было в Древнем Риме при сооружении статуй прославляемых императоров, сотворили неувядаемый образ поражающего дракона Георгия.

Остается добавить, что в еще более древних египетских сказаниях уже не Гор, а сам Ра — солнечный бог выступает в качестве славного воина и побеждает своих врагов, имеющих обычно облик гигантского змея. В разных центрах Египта повторялась эта легенда, и в зависимости от вида главного почитавшегося в этой местности божества Ра принимал облик то сокологолового воина, то ихневмона, а то и… огненно-рыжего кота!

Один из таких мифов отражен в 17-й главе сборника древнеегипетских магических заупокойных текстов — так называемой «Книги Мертвых». Рисунок виньетки к этой главе передает кульминационную сцену мифа: под сенью густого зеленого дерева огненно-рыжий кот отсекает мечом голову змею. Пояснение в тексте гласит: «Я, этот великий кот, который сражался при сикоморе в Гелиополе, в ночь битвы, тот, который сторожил виновных в день истребления врагов вседержателя… Что это? Великий кот, который сражался при сикоморе в Гелиополе, это сам Ра». Известны и другие подобные древние тексты, повествующие о великих сражениях со змеем.

Как писала глубокий знаток истории и искусства Древнего Египта М. Матье, «образ солнца — победоносного воина сначала пешего, а позднее всадника, впоследствии в сильнейшей степени повлиял и мифологически и иконографически на создание в христианском Египте многочисленных культов святых всадников-победоносцев: Сисинния, Фиваммона, Феодора и других…»

Копты, переняв у древних египтян сюжет одного из наиболее впечатляющих религиозных ритуалов, дополнили его новыми, восточными и римскими элементами, развили сообразно своим творческим склонностям и сотворили в итоге апокрифическую легенду о конном святом Георгии. Богатая фантазия коптов расцветила легенду многочисленными, подчас весьма вольными по содержанию эпизодами жития святого, а римский обычай увековечивать императора в виде конной статуи подсказал им достойный внешний облик святого.

Очевидно, в ранних, преимущественно устных вариантах апокрифа уже имелось и «чудо с драконом». В таком первоначальном виде легенда содержала в себе, как писал В. Н. Лазарев, «много нелепого, зазорного и фантастического», что не мешало (а может быть, и способствовало) ее огромной популярности.

Вот этот весьма известный в среде первых христиан апокриф, по-видимому, и обратил на себя внимание церковных деятелей Византии в конце V века. То был период близившейся полной победы христианства над еще сопротивлявшимся язычеством, и в моде, если позволительно так выразиться, были святые, принявшие мучения за новую веру. Ведь идея мученичества составляет один из краеугольных камней идеологического фундамента христианства.

Византийская церковь не прочь была пополнить довольно еще редкие ряды святых мучеников такой популярной фигурой, как Георгий. Но для этого следовало основательно переработать апокриф — опустить сомнительные или не отвечающие требованиям момента эпизоды и привести житие в более или менее канонизированный вид, сохранив все же кое-какие индивидуальные черты из первоначального апокрифического облика Георгия. Так и было сделано.

При этом ушли в тень многие сочиненные коптами фантастические эпизоды его жития, и вместе с ними, очевидно, было изъято из жития неуместное по тем временам «чудо с драконом». Взамен были добавлены некоторые благостные подробности о юности Георгия, да еще придан лик мученицы его матери. Как видим, переработка не была радикальной. Она свелась к изъятию отдельных эпизодов и развитию не разработанных коптами деталей. Однако даже такой исправленный и дополненный вариант жития настолько сохранил первоначальный апокрифический дух, что был подвергнут официальному осуждению и едва ли не запрету. Но и это ничуть не уменьшило популярности образа святого Георгия.

В последующие годы, по мере усиления влияния и роли христианской церкви, велось дальнейшее редактирование жития. Оно сводилось опять-таки к изъятию наиболее сомнительных коптских элементов и постепенному переходу от ставшей менее актуальной к тому времени идеи святости через мученичество к набирающей актуальность идее святости через чудотворчество. Времена мучеников прошли, победившему христианству теперь понадобились веские доказательства могущества новой веры. Ничто лучше чудес, творимых святыми, не подходило для этой роли.

Вот тогда-то святой мученик Георгий становится чудотворцем. Постепенно в его житии нарастает арсенал демонстрируемых им чудес — сначала добавляется три, а затем еще шесть чудес. Наконец около VIII века одним из последних в этой серии возникает в официальной версии «чудо с драконом».

Но самое примечательное состоит в том, что в характере творимых святым чудес, да и во внешнем облике его явственно нарастают военные мотивы. Утратив крест мученика, святой Георгий превращается сперва в пешего воина с копьем или мечом в руке, а затем уже становится конным святым и змееборцем.

Весь этот период быстрой трансформации образа Георгия совпадает с важными событиями в истории Византии. В IX—X веках рабовладельческий уклад сменяется феодальным. К власти приходит и правит в течение двух веков Македонская династия, почти все императоры которой известны как выдающиеся полководцы.

Воинственная империя энергично наступает на соседние страны, ведет нескончаемые войны с сарацинами и подчиняет себе все новые земли и народы. Захвачена северная Сирия, завоеван Крит, разрушено болгарское царство, присоединена Армения… Попутно византийскими императорами подавляется ряд народных восстаний в покоренных странах. В охране растянутых границ империи и столкновениях с мобильными кочевыми народами все большую роль начинает играть конный воин.

Естественно, что в этих условиях прежние немощные святые мученики выглядели весьма неубедительно в качестве божественных патронов военного промысла. Усилившейся военной знати, армии да и самому воинственному императору потребовались более действенные святые покровители. Вот здесь-то появляется и выходит на идеологическую арену целая плеяда «святых воинов», Среди которых был и знакомый нам Георгий.

И хотя еще в начале IX века патриарх Никифор наложил запрет на все ранние редакции жития святого Георгия, византийская церковь в конце концов вынуждена была молчаливо принять в свой идеологический арсенал древний коптский образ конного святого, победоносно попирающего дракона. Такова была объективная историческая потребность времени.

Любопытно, что на Западе почитание Георгия, вера в него как в защитника воинов особенно утвердились во времена крестовых походов. Как отмечает Н. Гринкевич в упоминаемой выше книге, «Строки, имена, судьбы…», «Ричард I Львиное Сердце, участвовавший в третьем крестовом походе, все свои победы объяснял покровительством Георгия Победоносца».

По статуту Генриха VIII, 23 апреля 1522 года Георгий был избран покровителем старейшего английского кавалерского ордена Подвязки. Оксфордский собор постановил праздновать в Англии его день 23 апреля.

«В моем собрании, — пишет Н. Гринкевич, — хранится несколько старинных серебряных и медных георгталеров, впервые появившихся в XVI веке в Германии и затем быстро распространившихся по всей Западной Европе. Это — амулеты, талисманы, носившиеся главным образом воинами и моряками, верившими в их чудодейственную спасительную силу. На лицевой стороне георгталеров чеканилось изображение Георгия, поражающего копьем дракона, и надпись: «S. Georgius equitum patronus» — «Святой Георгий покровитель всадников (воинов)».

Весьма примечательной и несколько иной по своему характеру представляется эволюция идейного содержания образа Георгия на Руси. К тому времени, когда культ этого святого переносится на Русь, становление его в Византии в общем-то завершилось. В последующие века существования империи образ Георгия, обретая отмеченную выше тональность, в принципе меняется мало. На Руси же, попав на новую историческую почву, культ святого Георгия начинает свою новую жизнь.

Ярослав, перенимая у византийских императоров их высший символ могущества — божественного патрона, как бы перенимал с этим своим новым христианским покровителем и частицу мощи, авторитета и блеска византийской державы. Здесь неуместны были различные сомнительные апокрифические варианты жития Георгия. Поэтому, вероятно, в наиболее ранних известных на Руси изображениях святого он предстает в том виде, какой был официально принят византийской церковью, — как пеший воин с копьем (либо мечом) и со щитом.
Выдающийся образец такого живописного лика Георгия представлен в иконостасе Успенского собора Московского Кремля. В нижнем ряду пятиярусного иконостаса размещены замечательные произведения иконописи XII—XVII веков, написанные в Москве специально для кремлевских соборов, а также привезенные московскими великими князьями и царями из других древних центров русской художественной культуры.

Среди них особенное внимание обращает на себя икона святого Георгия XII века. Вот какой предстает она в описании специалиста-искусствоведа: «Фигура Георгия широкоплечая, с крепко поставленной головой, с крупными, сильными руками. В правой руке он держит копье, в левой меч. Лицо его светлое, с румянцем, красными губами и огромными миндалевидными глазами, которые смотрят строго, пристально и спокойно. В этом образе художник воплотил народный идеал воинской доблести и мужества…»



Вместе с тем, желая, как отмечает В. Н. Лазарев, «высвободить этот культ из-под ревнивой опеки греческого духовенства», Ярослав приурочивает день святого Георгия к 26 ноября и вводит новый русский праздник, какого не знала византийская церковь. Это был знаменитый осенний Юрьев день, как бы закрывавший собой сезон земледельческих работ. Он играл немаловажную роль в крестьянской судьбе, ибо лишь после осеннего Егория (как именовался день в народе), завершавшего все полевые работы, разрешался переход крестьян от одного землевладельца к другому.

Как известно, указ Бориса Годунова о прикреплении крестьян к земле отменил эту давнюю привилегию. Указ Бориса Годунова известен сейчас лишь историкам, но отзвуки его сохранились в народной памяти в виде поговорки «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!».

Но и апокрифический вариант жития святого Георгия, включающий «чудо с драконом», довольно рано, едва ли не при Ярославе, проникает на Русь. И вот он-то, вернее, стоящее особняком впечатляющее «Чудо Георгия о змие» обретает на Руси необыкновенную популярность, а весьма скоро— и официальное признание. Тому были свои исторические причины.

И в домонгольский период, и во время татаро-монгольского нашествия, и позднее в истории Руси немало было кровопролитных междоусобиц и битв с врагами. Во всех этих ратных делах наиболее достойным божественным покровителем князей и феодальной знати на Руси, естественно, становился святой воин и победоносец Георгий. Да и пример Византии, и дальновидный первоначальный шаг Ярослава являли собой убедительные свидетельства тому.

Неудивительна поэтому активность, с какой распространяется официальный культ святого Георгия, о чем уже упоминалось ранее. Но на Руси, где конь составлял основу землепашества, а конный всадник особо ценился в сражении, уже не пеший воин Георгий, а конный Георгий-змееборец представлялся более мощной и притягательной фигурой.

С другой стороны, искоренение церковью язычества, низвержение прежних кумиров, с которыми так или иначе связывалось мировоззрение народа, создали некую идеологическую пустоту. Предназначавшиеся для ее заполнения образы новых богов не могли в своем готовом, так сказать, застывшем виде возместить эту утрату и стали переиначиваться на местный лад. Так было и с фигурой святого Георгия.

В истории, пожалуй, любого народа встречается немало свидетельств о силах зла, подавлявших людей. В их число могли входить и чуждые человеку силы природы, но главными все же являлись социальные силы зла — всякого рода угнетатели и поработители народа.

Обидчиков бывало достаточно, защитники же существовали скорее в мечтах, и простому человеку оставалось полагаться если не на собственные, то на чудесные силы добра.

Он стремился воплотить свои мечты о мудрой силе, доброте и справедливости в конкретных, понятных ему и близких, но все же чуточку сказочных ликах богатырей, витязей, карающих зло и восстанавливающих справедливость. Ими полны сказки, былины, предания.

И вот когда на Руси, лишенной языческих богов, утверждается культ святого Георгия, то не покровительствующий князю святой пеший воин, а полнокровный апокрифический змееборец и победоносец привлекает внимание и симпатии народа. Проникшее вместе с духовными стихами «Чудо Георгия о змие» становится как бы центром притяжения и кристаллизации традиционных народных представлений о добром герое-защитнике и заступнике.

Фигура Георгия Победоносца не только вбирает в себя черты таких былинных богатырей, как Добрыня Никитич и Илья Муромец, но и замещает близких по характеру и духу древних поверженных богов. Полагают, что языческий Хорс — солнечный конный бог славян уступил Георгию Победоносцу свой небесный пьедестал. В конечном итоге не церковный статичный пеший воин утонченного вида, а по-крестьянски обстоятельный конный богатырь, энергично попирающий всяческое зло, становится подлинным народным героем и входит в культурное достояние народа.

Естественно, что ореол доблестного воина, славного витязя, борца за правду, заступника и защитника придал необыкновенную привлекательность лику Георгия Победоносца и способствовал широкому распространению его культа в народе. «Любимыми иконами в русском быту, — пишет Василий Белов в своей книге «Лад», — помимо Спаса, считались образы Богоматери… Николая-угодника… и, наконец, образ Егория, попирающего копьем змия (заступник силой оружия)».

Есть два примечательных момента в этом стихийном состязании официальной и народной линий образа Георгия, красноречиво говорящих о том, что победу одержала в нем именно народная линия. Церкви же пришлось считаться с результатами этого выбора, дабы не утратить вовсе из своего актива не по-христиански воинственный, но привлекательный образ.

Во-первых, в духовных стихах, с которыми «Чудо Георгия о змие» широко распространилось по Руси, Георгий неизменно поражает дракона духовным оружием— словом, но никак не физически, не материальным копьем. Эта первоначальная церковная трактовка Георгия Победоносца не отвечала сложившимся в народе героическим представлениям о заступнике и была соответственно переработана. На подавляющем большинстве появившихся позднее икон Георгий уже по-богатырски владеет копьем, не применяя более словесного оружия. Здесь можно увидеть принципиальную по своему характеру уступку церкви народным чаяниям.

И во-вторых. Установленный Ярославом день церковного праздника святого Георгия — ноябрьский день глубокой осени — никак не соотносился с теми чертами, какие народ ожидал увидеть в образе Георгия — покровителя земледельца и скотовода. Момент, когда такое покровительство требовалось и могло проявиться наиболее ощутимо, соответствовал весне, но никак не глубокой осени.

Именно весна — время первого выгона скота в поле после длительной зимовки — связана была с наибольшими опасностями для главного и наиболее уязвимого достояния крестьянина — его скота. К этому времени исстари был приурочен ряд древних языческих обрядов, которые отнюдь не исчезли с введением христианства. Очевидно, церкви пришлось считаться и с этим обстоятельством, и праздник святого Георгия наиболее торжественно стал отмечаться все же весной — в апреле (по старому стилю).

Характерно, что энергичный эпический, народный облик Георгия Победоносца утвердился на Руси в тревожные времена, когда перед лицом всеобщей беды наиболее остро ощущалась потребность в чудесном защитнике и охранителе. Но уже с конца XV века, с переменой исторической обстановки, начинает меняться и внешний облик святого Георгия.

Набирает силу новгородская иконописная школа. А Новгород, избежавший губительного и разорительного нашествия, не испытывал столь жгучей потребности ни в реальном, ни, похоже, в божественном покровителе. При взгляде на новгородские иконы того времени создается впечатление, что церковь наконец-то смогла овладеть инициативой и несколько приглушить излишнюю воинственность характера святого.

Вновь (спустя несколько веков!) возникает аскетическая фигура пешего Георгия-воина, но при этом она становится изящней и декоративней. Вместе с тем и образ Георгия-змееборца сохраняется (ведь при всем желании его уже невозможно изъять из культурного наследия народа), но теряет свою мощь и жизненность и делается утонченней, камерней.

Впрочем, история всему определяет свое место. В наши дни лишь специалисты да дотошные посетители музеев обращаются к этим бледным копиям могучего образа, порожденным дисциплинированной фантазией мастеров прошлого. В памяти же народа живет образ эпического богатыря Георгия Победоносца, легендарного защитника, карающего всяческое зло, — высший символ активного добра.

И все же наш рассказ о нем будет неполным, если не упомянуть о двух российских достопримечательностях более позднего времени, вернее даже, государственных реликвиях, связанных с именем Георгия Победоносца. Одна из них принадлежит Москве, другая — Ленинграду.

Сегодня невозможно себе представить Московский Кремль без Большого Кремлевского дворца, стены которого были свидетелями многих славных актов отечественной истории. Построенный в 1839—1849 годах Большой Кремлевский дворец до 1917 года был московской резиденцией российских императоров и служил для парадных приемов.

Согласно оригинальному замыслу руководившего его сооружением архитектора К. А. Тона основной второй этаж дворца исполнен в виде ансамбля больших залов, посвященных русским орденам. Залы носили следующие наименования, отчасти сохранившиеся и поныне — Георгиевский, Екатерининский, Владимирский, Александровский и Андреевский. В архитектурном оформлении и убранстве каждого зала нашли отражение мотивы, навеянные символикой соответствующего орденского знака.

Не случайно, очевидно, среди прочих залов этого главного некогда московского дворца особо выделяется зал, носящий имя Георгия Победоносца, покровителя Москвы. В монографии «Художественные памятники Московского Кремля» мы можем прочесть о нем следующее: «Наиболее значительным залом Кремлевского дворца является Георгиевский, перекрытый огромным коробовым сводом: 60 метров в длину, 19 метров в ширину и 17 метров в высоту. Свод опирается на массивные пилоны, перед которыми поставлены декоративные пустотелые колонны, несущие над собой статуи. Эти выполненные скульптором И. Витали статуи олицетворяют области, вошедшие в состав Русского государства. В торцах зала помещен вверху горельеф, изображающий Георгия Победоносца — покровителя ордена… Свободные от лепнины стены зала покрыты белыми мраморными досками с названием воинских частей и именами лиц, награжденных орденом Георгия за военные заслуги».

Выведенные добросовестной рукой специалиста сухие строки не могут передать впечатления, производимого Георгиевским залом в натуре. Своей торжественной простотой и пропорциями этот светский зал напоминает храм. Однако это не храм смирения и молитвы. Сдержанная сила заключена в строгой шеренге величественных колонн, подобной замершей воинской линейке, что еще более подчеркивается равномерным строем уходящих в перспективу массивных и в то же время воздушных люстр. Как прекрасно увековечена здесь российская воинская слава предшествующих веков! Какая плеяда блестящих имен встает перед глазами!

В числе кавалеров ордена первой степени были: генерал-аншеф П. А. Румянцев-Задунайский — за Кагул, генерал-аншеф А. Г. Орлов-Чесменский — за Чесму, генерал-аншеф П. И. Панин — за Бендеры, генерал-фельдмаршал Г. А. Потемкин-Таврический — за Очаков. Все четыре степени ордена имели только фельдмаршалы— М. И. Кутузов-Смоленский, М. Б. Барклай-де-Толли, И. Ф. Паскевич-Эриванский и И. И. Дибич-Забалканский. Генералиссимус русской армии А. В. Суворов, прославившийся своими воинскими победами, имел лишь первые степени ордена. Прихоть императора Павла I, упорно игнорировавшего этот русский военный орден, помешала А. В. Суворову стать полным его кавалером.

Манифестом от 13 февраля 1807 года Александр I утвердил «Знак отличия военного ордена святого Георгия» — «Георгиевский крест», для награждения солдат и унтер-офицеров. В 1856 году были утверждены четыре степени его — два золотых и два серебряных нумерованных креста. В 1878 году учреждается носившаяся на георгиевской ленте медаль «За храбрость», переименованная затем в «Георгиевскую». Она также имела четыре степени.

О многих славных страницах отечественной истории могут поведать мраморные доски Георгиевского зала. Конечно, далеко не всем доведется побывать в этом замечательном храме русской воинской славы, но некоторым — возможно. И тогда, быть может, вспомнив этот незатейливый рассказ о легендарной фигуре победоносного Георгия, они смогут полнее ощутить аромат истории.



К другой известной российской достопримечательности, связанной с именем Георгия Победоносца, можно отнести памятник Петру I в Ленинграде. Полагают, что скульптор Фальконе, творчески преломив известный и популярный на Руси сюжет «Чуда Георгия о змие», воплотил его в своем знаменитом «Медном всаднике». Отсутствие традиционного копья не мешает этой выразительной фигуре устремленного к победе всадника, попирающего поверженного змея, принять на себя заключенную в образе Георгия идею победы над злом.

Так замыкается круг наших поисков реального предшественника святого великомученика и победоносца Георгия. И вместо конкретной исторической личности мы находим легенду, символ. Слишком древний, емкий и действенный, чтобы мирно уместиться в ряду аскетических христианских святынь и стать исключительно достоянием церкви.

Всеволод КАРПОВ, г. Вильнюс


1 – 2

Прокоментить:

Руклинок.инфо (c) | © 2009-2017 | Копирование материалов на другие сайты разрешено только с обратной ссылкой. | ЯЗЫЧЕСКИЙ СИМВОЛ ПОБЕДЫ – 2